САЙТ НИКИШИНА
«Пристрастие к коллекционированию — первая ступень умственного
расстройства», — изрек как-то Оноре Бальзак. Я с ним согласен «на все сто»,
как говорит герой романа М.Булгакова. Только сумасшедшие могут копить то,
что выброшено здоровой частью человечества на помойку, подавая это
как величайшую драгоценность.
Александр Никишин, коллекционер. Чем и горжусь.
Главная страница | День за днем | Видео | Проекты | Мои книги | Кто такой Александр Никишин? | Написать письмо

«Моя дорогая водка». Документальный роман в 40 частях

Часть 2. Второе знакомство с водкой Smirnoff

До 1972 года я жил в портовом городе Лиепая, который моряки загранплавания день за днем наводняли западным, дефицитным в других городах СССР, товаром. Это был их бизнес — привезти и перепродать дорого мохер, «батники», «шузы» на платформах, джинсы Wrangler или Levis. Страна моя носила почти поголовно индийские Miltons, которые мы презрительно называли «мильтоны». Эти джинсы не линяли и не мялись, и выйти в таких джинсах на «Брод», Бродвей, было просто стыдно. Бродвеем, по странному стечению обстоятельств, стала улица Padomju («Советская»). По ней ходили «волосатики» в «клешах» до 45 сантиметров, подметая ими улицы, а главным у них был Мотя, которого постоянно ловили дружинники, чтобы обрить его наголо, но у них это почему-то ни разу не  получилось, говорили, что по той простой причине, что у Моти была «волосатая рука» в горкоме партии. По Броду вечерами ходили толпы молодых людей под руку с «фличками», девчонками в юбках, едва закрывавших их задики, а на сгибе рук эти молодые люди несли транзисторные приемники марки «ВЭФ», из которых неслась рок-музыка, которую нагло передавало «Радио Люксембург». «Волосатиков» не любили ребята из пролетарских банд с живописными названиями «Филадельфия» и «Барселона», поэтому в приморском парке, куда вел Бродвей, случались драки. Ночами Брод занимали городские бляди. Это не были проститутки в чистом виде, они могли «дать» и по любви, и за импортные шмотки. Сюда вечерами  было опасно соваться сопливым пацанам, какими мы тогда были, но запретный плод сладок и мы, рискуя головами, подглядывали из-за кустов за тем, как пьяные морячки задирали девчонкам их короткие юбки. Девчонки визжали, но все понимали, что это они делали нарочно, чтобы их не приняли за проституток. Здесь я впервые увидел, как люди занимаются сексом. Кстати, благодаря тем же морякам, не редкостью в городе были и порножурналы. Их было опасно хранить, но многие хранили, рискуя вылететь из комсомола. Фотография волшебной красоты юной стервы в одних белых сапогах-ботфортах, дающей ослику, просто потрясла мое детское воображение. Все остальное уже не имело особой новизны и оригинальности. Такая была романтика портового города.

В должности редактора альманаха Конец века. Рядом мой брат, который стал кинорежиссером-документалистом и автором первого фильма по национальному вопросу - После летаргии.
В должности редактора альманаха «Конец века».
Рядом мой брат, который стал кинорежиссером-документалистом и автором первого фильма по национальному вопросу — «После летаргии».

Картонные обложки импортных Beatles, Led Zeppelin, Rolling Stones, Deep Purple, Slades, Nazareth, Uriah Heep, Yes, King Crimson, Black Subbath, Chicago, Khristi оперы Jesus Christ Super Star Ллойда Вебера (как потом оказалось, большого любителя водки «Столичная», от которой он  демонстративно откажется, когда СССР введет войска в Афганистан), ABBA (не путать с «авва», автоальянсом-лохотроном Б.Березовского и его идеей «народного» автомобиля «Ока»), ЕLP (Emerson Lake & Palmer, который в виртуозном рок-стиле «лабал» оперу Мусоргского, кажется, «Картинки с выставки», где была супер-вещь под названием «Полет Бабы-Яги»), Pink Floyd (эту группу я запомнил хорошо, т.к. был я увлекался боксом и моим кумиром был боксер-тяжеловес Флойд Паттерсон, который дрался, кажется, с Форменом или с Кассиусом Клеем за мировой титул, о чем мы узнавали из передач «Голоса Америки» и BBC — Би-би-си), бережно обряжали в плотный полиэтилен, аккуратно склеивая его края горячим утюгом.

Такая пластинка могла стоить до 100 рублей, при зарплате в 60. Заезженный битловский диск Let it be, как сейчас помню, шел за 25 рублей. Еще помню, как меня чуть не прикончил разъяренный двоюродный ленинградский брат, фарцевавший «пластами» (грампластинками), когда я, не вымыв руки, только посмел вынуть диск из пакета. Оказывается, я мог испортить какой-то там «товарный вид». Дешевле, но тоже — дорого шли группы из соцстран — Lokomotiv GT (Венгрия), Czervone Gitary (Польша).

У моего ленинградского братца я второй раз столкнулся с водкой  Smirnoff. Она стояла у него в баре — для почетных клиентов. Я уже был в том возрасте, когда можно было и попробовать этот легендарный напиток, но брат-жмот мне не налил, т.к. я не был его клиентом, тем более, почетным. Зато меня поселили в однокомнатной квартире моей тетки на Гражданском проспекте и была эта комната забита под завязку книгами и пособиями по женской физиологии; тетка, оказывается, была гинекологом. Наглядевшись на картинки, я вышел ночью на улицу, чтобы полученные теоретические знания воплотить в жизнь и даже предложил какой-то женщине познакомиться, после чего она бежала с криком «Милиция!» вдоль всего проспекта. Я бежал в обратную сторону. 

Третья встреча со Smirnoff состоялась четверть века спустя, уже во времена Б.Н. Ельцина. Это было в 1992 году, и эта встреча едва не кончилась для меня трагично. Вот, как это было. Начну с предыстории вопроса, без чего будет неясен весь пафос той злополучной истории. Итак, закончив Латвийский университет, я был принят на работу в рижскую газету  «Советская молодежь». Это была лучшая молодежная газета времен СССР. Даже «Комсомолка» воровала у нас темы и сотрудников. Тут работали Петр Вайль, «золотое перо» нашей газеты, а ныне писатель и ведущий свой телепередачи «Гений места», Илья Героль, он же Илья Муромцев, ныне  автор книги об олигархе Абрамовиче и его миллиардах. Ныне он живет в Канаде и работает в газете. Его яркие газетные репортажи времен «молодежки» я помню и по сей день. Он их надиктовывал машинистке прямо из головы. Сначала звонил, скажем, в порт и задавал вопросы: Сергей на месте? Янис не в отпуске? Петр Петрович там? Норму выполнили? Ага! Получив ответ, шел в машинописное бюро и рожал очередной, довольно грамотный опус про то, как гудят в порту корабли, как стрелы кранов взлетают в небо и как доблестный комсомолец Янка, или Петька, или Сережка, или Петр Петрович, в едином трудовом порыве выполняя указания последнего съезда комсомола, перевыполняют все планы пятилетки. Выходило это у него и здорово, и весело, а самое главное — вполне правдоподобно и идейно. При этом все как один в «молодежке» страдали синдромом диссидентства и мечтали свалить из СССР.

Франфурктская книжная ярмарка. 1986 год. Море книг, толпы сумасшедших бывших соотечественников и наша энциклопедия Балет. Хороший бизнес, но мы его не знаем.
Франфурктская книжная ярмарка. 1986 год.
Море книг, толпы сумасшедших бывших соотечественников и наша энциклопедия «Балет».
Хороший бизнес, но мы его не знаем.

В диссидентстве был замечен и я. Даже допрошен представителем КГБ, в руки которого попала моя поэма «О конвергенции», в которой я воплотил знаменитую идею академика Сахарова о скором сращивании двух политических систем — капитализма и социализма. Что меня толкнуло на написание поэмы, до сих пор не пойму. Видимо, виноват в этом слабый пол, диссиденты были в моде и девчонки из нашего студенческого общежития им давали охотнее, чем даже спортсменам, отличникам или рокерам.

Действие поэмы происходило в каком-то далеком-предалеком будущем времени на планете Земля, уже урбанизированной и забетонированной настолько, что все тут было искусственное, даже солнце. И люди — такие же, с характерами похожими, правда, на представителей 70−х годов. Поэма гуляла по рукам, авторства на ней указано не было, но, видимо, кто-то, кто знал, что написал это я, на меня-таки «стукнул».

«Ваше?» — спросил меня строго человек в сером, выкладывая машинописные листки на стол. «Не мое!» — ответил я. «Зря отказываетесь, — сказал человек, давя на правильные струны авторского самолюбия, — хорошо написано. Послушайте!». И стал зачитывать вслух мое творение:

«…Улицы — окопы,
Народ в окопах — скопом.
Машины — букашки,
Детишки — в какашках.
Девочки в платформах,
Очкастые светофоры.
Стоит кабак — дураком дурак,
Кто туда попал,
Тот там и пропал.
Шлюхи зацелуют,
Мозги провернут,
Кошелечек склюнут
В постель уволокут.
Ручки липкие, губки душные,
Ну и влип же ты, — простодушный!
Радуйся, веселись,
Получай сифилис!».

«Сильно сказано! — похвалил человек. — Блока любите?». «И что из того?». «А то, что — похоже». «Так, может, это он?». «Конечно, он, а кто же  еще. Особенно вот тут:

«Всякий тому рад,
Пьют тут кока-колу
и — ли-мо-над».

Уж точно — Блок! Слушайте, чего вы боитесь? Скажите честно: да, я — автор. Вам же ничего не будет». «Да не мое это и все тут!».

Меня все-таки отпустил без последствий. Я помчался на съемную квартиру в районе Межапарка, в панике вытащил из-под кровати рукописный тетрадочный вариант, и, выдирал листы, кромсая их в клочья, подальше от греха, начитывал вслух, запоминая. Сейчас пишу поэму по памяти:

«…А дворцы, дома, помойки
До ужаса жизнестойки,
Против бед - иммунитет.
В помойках коты-обжоры,
У
помоек - воры.
Воры извращены,
В скотов превращены.
Воры пугливы,
Едят не мясо - сливы.
Стоит афиша-тумба,
Ухо-плакат,
Дождем мочится,
Сам тому не рад.
На плакате сухо:
«На Солнце - хотите?
Коль болит ухо,
к нам не приходите.
Космонавт - здоров,
Как мильон коров.
А ухо не в порядке,
Делай зарядку».
«И берегите уши -
для
подслушиваний!».
На плакате - трехэтажно:
«Мать твою, катись!»
А куда - не важно.
У тумбы песик:
пись, пись, пись.
Собачья моча - горяча,
Но слезы собачьи -
Еще горячее.
Плачет собачка:
«Где дерьмо зарывают?
Кругом - бетон,
С собой дерьмо таскаю».
Бетон не пачкай,
крепись, собачка!
Подошел старичок,
поправил паричок,
Постоял, посопливился,
Головой покачал:
«Народ застроптивился,
народ одичал.
Космические путешествия - тьфу!
Сырого мяса заждались,
Устали лопать халву.
Дом-космодром
в мильон этажей?
Прочь эту муру.
Им бы дубинку потяжелей,
Да пещеру.
Неона лампы - до лампы,
Есть свет от очагов,
Рожали б не засранцев,
А смельчаков».
Старичок плачет -
не счесть лишений,
Смерти хочется,
Как раньше — сношений…».

Первый инвестор альманаха Конец века артист Ефим Шифрин. В альманахе раскрылся его дар эссеиста.
Первый инвестор альманаха «Конец века» артист Ефим Шифрин.
В альманахе раскрылся его дар эссеиста..

А дальше должны были дружно плакать и Жюль Верн, и Кубрик, и Шелдон, и Кларк вместе с Айзеком Азимовым! «Космическая одиссея» — просто отдыхает. Внутренность Земли я населил беднотой, заселив поверхность богачами. У богачей наверху все настоящее. А у тех, кто внутри — искусственное: свет, еда, радости.

«…Ядра у Земли нет,
Она - пробирка.
Шлепнется пара комет,
будет в Земле дырка.
Солнце - из полистирола,
Сильнее семафора
В миллион ватт.
Всякий этому рад.
Пьют тут кока-колу
и — лимонад.
Солнце яркое, но не жаркое,
Волосы не выест,
Глаз не опалит,
Так что не стесняйся,
Лечи менингит!
Брачная ночь не запрещена.
Кричишь по подземелью:
«Невеста стеснена,
Дайте затемненье!».
Подземельные подумают,
Почистят уши.
Икнут, почешутся: «Тушим!».

…Рубильник на себя, погас огонь.
Лезу на тебя, в страсти, что конь.
Ночка, ночка темная брачная,
Ты лежишь такая смачная, смачная.
- Прикрыла б срам!
- Прикроешь сам!
Ах, атавизм, детский онанизм.

…Рубильник на себя,
Погасло светило.
Разбегайся, ребятня,
Ворам подфартило.
Им ночка - сахар,
Только и живут.
Вот и кровью запахло,
И на помощь зовут.
Бежит девчонка, за ней - громила.
Девчонка - галчонок.
В громиле - сила.
Схватились у окошечка:
«Не плачь, крошечка!
Кричать будешь - убью.
А нет - отблагодарю.
Дам конфетку, не плачь, детка!».
Ночка, ночка темная, брачная,
Только для девчоночки
ты уж больно мрачная.
Лежит девчонка, задрав юбчонку.
Громилы нету, пошел по свету.
Кого ограбит, кого порешит,
Жизнь его не балует,
Вот он и спешит».

Что было дальше в моей поэме, восстановить я уже не могу, забыл. Расскажу прозой. Внутряне мои жили-жили под землей под солнцем из полистирола, отправляя наверх разного рода богатства за сущие копейки, и думая, что лучшей жизни в мире нет. Но вот однажды кто-то слазил туда, увидел, что там и  рассказал по секрету, как наверху богато и сытно. И полезли они все наверх. Тысячами! Сотнями тысяч! Миллионами! Как натуральная саранча! Сделали лестницы и полезли дружно вверх. Как строители Вавилонской башни — лезут и падают, лезут и падают. Их — назад, а они — лезут. Их бьют по головам палками, а они — лезут. Из чистого любопытства. А когда вылезли они на Свет Божий, то и прозрели. И увидели, что там, наверху — хорошо. И возрадовались: о, солнце настоящее! О, воздух! О, еда, вода — все настоящее! Но не долго они так радовались. Спохватились жители Верхней Земли, и, как шары в лузы, стали запихивать внутрян в их норы. А те лезут и лезут, и им наверху нравится. И уже все агрессивнее их лозунги: не «Просим натурального солнца», а — «требуем»! Свежего, а не консервированного воздуха! Воды не из нефти! Ну и остального — качественного, вкусного и дешевого. А главное — много. Но жителям Верхней Земли и самим не хватает. И вот, желая установить статус-кво, начинают они травить внутрян дустом, чтобы побольнее наказать за самоуправство. А чтобы и следующим было неповадно наверх соваться, закачали в дыры, проделанные внутрянами, нехороший газ. Но — перестарались и Земля — лопнула. Помню финал: в  просторах космоса летят чьи-то останки и поют:

«Мы с Земли,
мы своих провожаем питомцев
Сыновей, дочерей.
Долетайте до самого Солнца
И на нем оставайтесь скорей!».

В поэме увидели желание автора сменить социальный строй и уехать на Запад, хотя ничего подобного в его голове и в помине не было. Но на Запад съездить пришлось, и эта поездка вызвала шок. Опять же не сразу. Для этого надо было сначала перебраться в Москву. Это случилось в год Московской Олимпиады, когда я переехал в Москву, женившись «на прописке», как выражалась моя первая теща, ныне покойная. На самом деле, даже женившись, прописаться я не мог долго, т.к. бывший муж моей супруги, известный композитор, автор песен «Улыбнитесь, каскадеры», «Земля в иллюминаторе» и «Поговори со мною, мама», несмотря даже на известность,  не мог без хлопот купить кооперативную квартиру даже на окраине Москвы. Полгода я занимался извозом по ночам и написал об этот книгу «Под колесами», опубликовав ее главы в журнале «Дружба народов». Публикация была в рамках «перестроечной» литературы и получила премию Союза журналистов СССР. Бывший рижанин Юра Калещук заведовал отделом публицистики в журнале «Дружба народов» и я работал у него спецкором. По заданиям редакции я объездил всю страну и ознакомился с застольными традициями чеченцев, казахов, чувашей, мордвы, ингушей, кабардинцев, балкарцев, армян, грузин, азербайджанцев, молдаван, туркмен, адыгейцев, карачаевцев, черкес, осетин (северных и южных), калмык,.даргинцев, кумыков, аварцев, лезгин, хан, манси, хантов, литовцев, эстонцев, лопарей, татар, марийцев, узбеков, таджиков и даже евреев. Об этом можно написать отдельную большую книгу, а уж сколько было выпито и съедено на этих встречах, не поддается подсчету! Как говорится, «по усам текло…». Потом я перешел в журнал «Знамя» к Г.Я. Бакланову, где работал до середины 1991 года. Была перестройка и мы печатали некогда запретных Михаила Булгакова, Роя Медведева, Жигулина, Платонова. Замредактора, известный критик и булгаковед В.Я. Лакшин рассказывал о встрече с Эдуардом Лимоновым на каком-то конгрессе европейских писателей, где тот стукнул по башке бутылкой коллегу, который плохо отозвался — о Сталине? о советской власти? — не помню.

Нас его рассказ впечатлил — писатель-эмигрант сохранил любовь к своей стране! Потом мы печатали повесть Э.Лимонова «У нас была Великая Эпоха», тщательно меняя матерные слова на многоточия. В результате долгих дискуссий была выкинута глава «Детский секс», где главный персонаж повествовал о занятиях онанизмом с помощью карандашей, булавок и прочего. Часть редакции считала, что повесть от этого только выиграла, часть, которую представлял и я, была против. Мне казалось в эйфории, что это возвращение цензуры и нельзя влезать безнаказанно в чужое творчество, пусть даже речь идет и о низменном. С Лимоновым мне потом  удастся познакомиться поближе и это будут не самые легкие времена.

Справа - Игорь Моничев, английский корреспондент, отличный фотограф и мой сосед-собутыльник. Автор многих сенсаций. Хелен Миррон из фильма О,счастливчик, оказалась с русскими корнями - Игорь разъяснил вопрос.
Справа — Игорь Моничев, английский корреспондент, отличный фотограф и мой сосед-собутыльник.
Автор многих сенсаций. Хелен Миррон из фильма «О, счастливчик!», оказалась с русскими корнями — Игорь разъяснил вопрос. С его творчеством можно познакомиться в интернете, открыв страничку: http://monchuchak.livejournal.com/

Кстати, уйдя от Г.Я. Бакланова в частный бизнес и став издателем, я тоже стал менять мат на многоточие, но встретил со стороны авторов такую обструкцию, что навсегда зарекся печатать живых авторов. С матом пришлось смириться. Г.Я. Бакланову я благодарен: в дни путча августа 1991 года он принял смелое решение печатать мою повесть «Записки русского оккупанта» о жизни русских в Прибалтике, за публикацию которой мои соотечественники, проживавшие в Латвии, пообещали меня расстрелять, когда «придет время». Дядя Витя, главный собутыльник отца, тот самый, что пробовал с ним смирновскую водку, сказал: «Будь у меня автомат Калашникова, я бы Саньку твоего первым расстрелял!». Но о чем таком я там написал? Просто задал вопрос: почему мы отказываем малым балтийским народам (латышам, эстонцам и литовцам) в их праве на национальную идентификацию? Ведь все шито белыми нитками. В Литве на уроках истории говорят о героическом летчике Чкалове, совершившем перелет в США, а про Дарюса и Гиренаса, летчиках независимой Литвы 30−х, совершивших такой же перелет из Америки в Европу, молчат, хотя каждый литовец об этом знает? Только потому, что тогда Литва не была в составе СССР? И как быть с огромной массой прибалтов, воевавших против Сталина? Записать их в предатели? А как с этим жить дальше? Прибалты в советское время жили  странной двойной жизнью. Мы шли с латышами на советские демонстрации, пели дружно про «синенький скромный платочек» из репертуара Клавдии Шульженко и думали, что так будет всегда. В конце 80−х я узнал, что мои друзья-латыши поголовно слушали на магнитофонах про другой «Синенький платочек» («Zilais lakatins»), любимую песню «лесных братьев», партизан, с которыми воевало НКВД. Они восхищались их героизмом, своим президентом Ульманисом, которого официальная пресса величала «фашистом», а также тем, что в 30−е годы нищие в независимой Латвии питались бананами, о которых в СССР тогда не все и знали. Прибалты были  нациями реальных диссидентов, и надеяться на их эволюцию или исправление было уже тогда недальновидно. Я в статьях всего-навсего призвал обсуждать, а не замалчивать такие вопросы: фашист был Ульманис или нет, был этот чертов пакт «Pиббентроп-Молотов», или нет? Этим пактом нам, русским, кололи глаза соседи-латыши, рассказывая про то, как выселяли в Сибирь их  бабушек-дедушек в 1940−м. Эстонцы требовали обнародовать факты расстрела своего офицерского корпуса в том же 40−м. Их собрали на «переподготовку» под Псковом и больше их никто не видел. Подобного рода претензии были и у литовцев.

Над русскими, которые в 40−м пришли в Латвию, смеялись: жены офицеров щеголяли по Риге в ночнушках, приняв их за шикарные платья. И ужасались. Видя, как русские пьют водку: стаканами.

С началом перестройки диссидентство в Прибалтике обрело новую  динамику. Тут стали требовать от Москвы признания оккупации. Самых активных сажали, но таких активных становилось все больше и больше. Демонстрацию латышей у памятника Свободы разогнали дубинками и водой из брандспойтов. Я получил свою долю, журналистов били и обливали в равной степени, не разбираясь долго. Все это смахивало на начало гражданской войны. Москва же только отбрехивалась, теряя лицо. Горбачев просто не понимал,  как себя вести в ситуации всеобщего неповиновения и с маниакальным упорством не признавал факт существования «секретных протоколов» 1939 года. А потом в Риге появились листовки: свадьба Гитлера и Сталина. Жених-Гитлер (цилиндр и бабочка) и невеста-Сталин (белое платье и фата) режут свадебный пирог в виде Прибалтики. Литва, Латвия и Эстония стали пороховой бочкой, к которой протянули и даже зажгли бикфордов шнур. Оставалось только заткнуть уши и ждать взрыва национализма. Я хотел его предупредить. Только и всего.     

Статьи по национальному вопросу я печатал в «Огоньке» Коротича. Тут же работал и будущий глава администрации и будущий зять Б.Н. Ельцина Валентин Юмашев. В один прекрасный день он отозвал меня в сторону и попросил по секрету пристроить в «Знамя» рукопись книги Бориса Николаевича «Исповедь на заданную тему» — никто не решался ее печатать.

Я честно передал рукопись Г.Я. Бакланову, но тот от нее отказался. Почему? — спросил я. Да потому, сердито и в каком-то запале отрезал главный редактор, что, по его мнению, Ельцин — не политик, а популист, и что поддерживать надо только Горбачева. Бакланов часто встречался с Горбачевым, даже завтракал с ним и Раисой Максимовной, и говорил об этой семье всегда в восторженных тонах, что, на мой взгляд, ему, фронтовику, делать было вовсе не обязательно. Скорее, Горбачев должен был гордиться общением с ним. «Но ведь это — бомба!» — пытался возразить я. «У нас и без Ельцина полно бомб», — отрезал Г.Я.

Пришлось передать рукопись Ельцина в Ригу, там ее напечатал книгой мой товарищ Саша Ольбик, с которым мы работали когда-то в республиканской газете «Советская молодежь». Следующей моей попыткой вмешаться в редакционную политику журнала «Знамя» была книга В.Суворова «Аквариум» о взаимоотношениях КГБ и ГРУ (военная разведка). В книге, хотя и написанной разведчиком-перебежчиком, приговоренным к смертной казни заочно, был такой удивительный пафос по отношению к спецслужбам, что мне она казалась верхом патриотизма. И уж точно — коммерческой вещью. Но Г.Я. Бакланов и эту рукопись отверг, посчитав ее фантазиями автора.

Возврат второй рукописи подтолкнул меня к решению уйти из журнала. Москва бурлила, в частный бизнес шли толпами, зарабатывая огромные деньги. Решив, что и мне пора оторваться от государственной сиськи, я покинул любимый журнал, прихватив с собой и Суворова, и не публикуемые рукописи книг Лимонова, Аксенова, Саши Соколова, Анатолия Гладилина и многое другое, не востребованное на то время. В 1991 году я создал литературный альманах «Конец века», художником которого долгие годы был Игорь Шеин, ставший впоследствии главным редактором «Плейбоя» и FHM, а соучредителями — японист Леонид Млечин, который ведет сегодня авторские программы на ТВЦ, критик Вика Шохина («Независимая газета»), которая, с точки зрения знания и любви к литературе, не имела равных в стране, писатель Саша Росляков, человек, который умел делать все на свете своими руками — чинить машину, строить дом, готовит еду, шить одежду, играть мастерски на биллиарде «на интерес», и, естественно, писать хорошую прозу, и почему-то завхоз «Знамени».

Бакланова я не перестал уважать. Я помню его письмо Ельцину с просьбой пригласить в Москву генерала Дудаева, чтобы найти компромисс в вопросе с Чечней и не дать вспыхнуть Кавказу. Ельцин его не услышал, да он, по-моему и вообще никого не слушал и не слышал. Кстати, рассказывают, Дудаеву предложили заграничный паспорт и деньги, чтобы он покинул СССР навсегда. Он ответил так: «Я — советский офицер и моя Родина здесь». То, что он хорошо обученный советский офицер, стало ясно, когда другой советский офицер, видимо, плохо обученный, пообещал силою батальона ВДВ навести порядок в Грозном, но обломал там себе рога, потеряв много человеческих жизней. Порядок в Чечне наводили потом долгие годы, но, слава Богу, не дольше, чем во времена Шамиля и Ермолова. Тогда усмирение Кавказа растянулось на многие десятилетия. К слову, когда замирили Чечню, я хотел послать старинную раритетную книгу о событиях в Чечне прошлых веков Ахмату Кадырову — в подарок. Но не успел, Кадырова убили…

Несмотря на юный вид и джинсы, должность у меня, меж тем, серьезная - зам. редактора городской газеты Юрмала.
Несмотря на юный вид и джинсы, должность у меня, меж тем, серьезная — зам. редактора городской газеты «Юрмала».

Литературный альманах «Конец века» был просто бомбой того времени. Это был уникальный эксперимент, удар по официальным «толстым» журналам того времени. В «Конце века» смешались все стили и жанры. Это был такой веселый салат «оливье», где рядом с маститым В.Аксеновым («В поисках грустного бэби») печатались веселые рассказы Виктора Коклюшкина, стихи бардов Мирзояна и Кочеткова, а рядом с сенсационным «Аквариумом» Виктора Суворова или антиутопией А.Гладилина «Французская ССР», супер-рассказами Э.Лимонова об американской жизни, печатались диссидентские истории Вадима Делонэ, дневники Венечки  Ерофеева или изысканные эссе моего любимого артиста и друга Ефима Шифрина. Рядом с растущим титаном еще не изведанного в России тех лет «черного» жанра Владимиром Сорокиным («Сердца четырех») я мог поместить «Тюремные дневники» никому не известного Паскевича или  смешную и едкую сатиру Черницкого («Европа минус») о приграничной торговле Белоруссии и Латвии. Рядом могли быть ранее неизвестные едкие  статьи М.Булгакова о советской «инквизиции» и стихи тогда начинающего волгоградского самородка Владимира Лукина:

«И я бы был лохмат и гениален,
Женись на баронессе фон Вестфален».

«О, рукотворные ручьи,
берущие начало в люке.
И руки творческие, чьи?
Найти бы, вырвать эти руки!».

Одно из его четверостиший стало своеобразным гимном нашего альманаха:

«Нам демократия дала
Свободу матерного слова,
Но и не надобно другого,
Чтобы воспеть ее дела!».

Матерное слово вошло в литературу того времени благодаря Юзефу Алешковскому и Эдуарду Лимонову. Проводниками этого зла были издатели, в том числе и я. Есть ощущение, что мы выпустили джинна из бутылки. Все-таки до появления печатного мата, наше общество было более чистым духовно. Сейчас оно другое и мат шествует по стране победительно, даже в телеэфире Ксения Собчак и Зверев матерятся так, что уши вянут. Хотя, кто знает, вина ли в этом издателей, а не времени.

Мат был все-таки меньшим злом, когда стали убивать из-за денег, когда из каких-то щелей повылезали первые рэкетиры. Наше новое «перестроечное» кино услужливо просвещало бандитскую нарождающуюся массу — как убивать, как пытать утюгом или паяльником, топить в ванной, надев на голову целлофановый пакет. То, чего не было в жизни, пришло из-под перьев подонков-сценаристов. В воспаленных мозгах этих не видавших крови садистов рождались кровожадные сюжеты, не имевшие тогда никакой реальной под собой основы. И на небесах именно с них за это взыщется сполна, хочу в это верить. Как говорится, «не буди лихо» и смерть артиста Бодрова, героя фильма «Брат» — знак свыше. Но народ, увы, слепо последовал за экранными злодеями и позже многие из нас, ушедших в частный бизнес с головой, столкнутся с реальной жестокостью реальных головорезов. Тогда по частным фирмочкам ходили серые люди с вороватыми глазами и продавали за большие деньги самодельные револьверы — бизнесменам для самозащиты. Купил такой и я, на всякий пожарный. Правда, казалось, что бандиты до нас не доберутся, что им ловить в издательском бизнесе? Ошибся. Книги Виктора Суворова приносили нам большие деньги. Позвонили из крупного издательства, предложили отдать им. Когда отказался, стали угрожать. Были книги Суворова и у издателя Дубова, который тоже не захотел с кем-то делиться рукописями. Его просто убили. Когда я пригрозил рейдерам прокуратурой, они сделали умный ход — поехали в Лондон и выкупили у Суворова все права за большие деньги. Тот позвонил мне из Лондона и сказал честно: не смог устоять, сделали такое предложение, что не смог отказаться. Когда же наше маленькое издательство получило государственные деньги на три учебника для младших классов, жить стало еще «веселей». На рынке учебников бюджетные деньги делили такие монстры, как «Просвещение», «Дрофа» и еще пять или шесть фирм. Начался отстрел их руководителей. В те годы было совершено покушение на представителя московского правительства Кезину, в нее стреляли и ранили. Говорили, что тоже — из-за денег на учебники. Убили коммерческого директора крупного издательства.

В «Конец века», который заметили именно из-за участия в государственной программе, связанной с учебниками, стали звонить с угрозами, требуя отдать нашу «Математику» и «Русский язык». Это были новые экспериментальные учебники, они шли не по основной программе, но и они стоили денег. Пришлось просить знакомых «забить стрелу». Не «стрелку», как пишут малограмотные люди, а «стрелу». Почему так? Да потому, что там люди стреляли друг в друга.    

С книгой Эдуарда Лимонова «Это я — Эдичка!» пришлось помучиться, т.к. ни одна типография России не решилась печатать матерный лимоновский текст. Печатали мы ее в типографии ЦК Компартии Белоруссии, где неспешный белорусский люд поленился пролистать отпечатанные листы, но уже сброшюрованную книгу кто-то прочел и «стукнул» наверх. Типография потребовала в 24 часа забрать «гадость и порнографию» с территории Белоруссии, иначе ее уничтожат за ненормативную лексику. Пришлось  спешно эвакуировать «Эдичку» из ставшей вмиг недружественной республики. Надо признать, что директор минской типографии сильно рисковал с этой книгой, как, впрочем, и мы. Правда, через месяц он позвонит лично и будет слезно просить прислать хотя бы пять «эдичек» — две для отдела пропаганды ЦК, две для Совета Министров и одну для него — о книге писали все, кому не лень, это был великий прорыв нового литературного слова и стиля для нашей страны. История повторится и с книгой «Мама, я жулика люблю!» Наташи Медведевой, жены Лимонова: за мат ее выкинут из типографии «Красная звезда» едва ли не на помойку.

Потом родилась публицистическая книга «Лимонов против Жириновского», которую он напишет буквально за месяц, когда мы сделаем попытку разоблачить вождя ЛДПР. Лимонов был в теневом правительстве  Жириновского министром внутренних дел, но разошелся с ним во взглядах. Книга вышла в те дни, когда ЛДПР массово прорвалась в Думу. Когда Жириновского спросили про книгу Лимонова, «вождь» пообещал повесить издателя, когда он придет к власти, но, кажется, забыл о своих угрозах и мы с ним благополучно чокнулись стаканами с армянским коньяком на выставке в посольстве Армении, где мы проводили спустя 6 или 7 лет выставку «Николай Шустов и армянский коньяк». Московские купцы Шустовы в начале ХХ века купили все основные коньячные заводы Российской империи — Ереванский, Кишиневский, Кюрдамирский, Кизлярский, построили завод в Одессе и стали монополистами в производстве так называемого «русского коньяка». На презентации в Армянском переулке член Барменской ассоциации Грибов ходил по горлышкам коньячных бутылок, выстроив их длинной дорожкой. Жириновский решил повторить этот очень непростой трюк, но чуть не рухнул с первой же бутылки. Тогда он отдал команду своим людям забрать коньяк в машину, что и было исполнено молниеносно…

Незадолго до выхода «Лимонов против Жириновского» в мою «Волгу» врезался грузовик. Конечно, это дело рук Жириновского, решили мы, утечка информации! «Независимая газета» напечатала заметку «о покушении» на директора издательства «Конец века», намекнув, что это неспроста, что в эти дни готовится выйти из печати книга, разоблачающая Жириновского. После этого меня нашел главный редактор еженедельника «Аргументы и Факты» В.Старков и предложил помощь в издании книги Э.Лимонова. У него был немалый резерв бумаги, и он передал его мне, напечатав на страницах «АиФ» большой отрывок из книги. Тираж «Лимонов против Жириновского» после такой рекламы достиг 100 тысяч экземпляров! Надо сказать, что альянс с этим еженедельником был для меня самым удачным. Красочную рекламу альманаха и будущих книг, заработав первые деньги и вернув кредит нашему первому в жизни инвестору Ефиму Шифрину, мы напечатали в десятках журналов и в «вечерке». Абонировали почтовый ящик № 95 в почтовом отделении рядом с Бутырской тюрьмой и стали ждать. Собрали всего двести  подписчиков. Это был удар ниже пояса. Последние деньги отдали без надежды в «АиФ», где на 16−й полосе набрали мелко крошечное интервью со мной о планах выпуска книг издательства «Конец века». Надежды на успех было мало и своими книгами в дешевых обложках мы стали торговать в розницу. Прошла неделя, другая. Тишина. Подписки нет. Через месяц в моей квартире, которая была тогда и офисом издательства, раздался звонок: «Вы что, с ума все посходили?! Почему вы не забираете свои мешки? Тут пройти из-за вас негда!». Звонили с нашей почты. Какие мешки, откуда мешки? Я мчусь на Бутырку, вхожу в почтовое отделение и вижу — вдоль стен друг на дружке громоздятся огромные холщовые торбы, набитые денежными переводами за наши книги — 150 тысяч переводов по 55 рублей каждый! Их потом заполняли в течение месяца двадцать нанятых работников, среди которых были даже профессора, выброшенные в 90−е за ненадобностью из институтов. То были огромные по тем временам деньги, казалось, вся страна хочет читать «Конец века»! Так мы стали первой в СССР фирмой, работающей в режиме «Книга-почтой». Огромные тиражи мы свозили на почту, печатали адреса наших подписчиков, бумажки резали полосками и клеили на бандероли. Так мы разбогатели. На время. Такие хорошие времена больше не повторялись.

Моя свадьба, моя теща. 1984 год. Через 365 дней введут сухой закон.
Моя свадьба, моя теща. 1984 год. Через 365 дней введут сухой закон.

«Конец века» был уникальным экспериментом начала 90−х. Он просто разрушал в прах стереотипы журнального дела еще советских времен.  Оказалось, что нет беды, если рядом с маститыми печатаются не просто молодые, а вообще неизвестные авторы, главное, чтобы их тексты вызывали интерес у читательской массы. А интерес был колоссальный и на презентации очередных номеров «Конца века» в Доме литераторов и в Доме железнодорожников народ просто валил валом. Василий Аксенов со свойственным только ему глубинным юмором обозвал альманах «Конец века» «Пиздец веку», что было оригинальной похвалой тому, что мы делали. Впрочем, возможно, эту характеристику он относил к оформлению альманаха, которым занимался оригинальный и самобытный художник Игорь Шеин, не знаю. Но, как бы там ни было, то, что мы печатали в своем альманахе, никогда не увидело бы свет ни в «Знамени», ни в «Новом мире», ни в «Москве». Уж Владимира Сорокина с его сексом в мозг живого человека или «Эдичку» Лимонова — однозначно. А мы их печатали. И по непонятной причине ничего не боялись.

Единственная вещь, которая вызвала долгие споры в нашей крошечной (в 5 человек) редакции — публиковать или нет, был фантастически смешной рассказ-утопия о краже из мавзолея головы В.И. Ленина и о том, что из этого вышло. Даже по тем свободным временам это было чересчур. Сюжет рассказа был такой. Вор крадет голову, а вместо Ильича в гроб кладут актера-пьяницу, внешне похожего на вождя. Он лежит, а народ смотрит и восхищается: ой, как живой! В саркофаге жарко, костюм и галстук актеру жмут, он обильно потеет, и пот течет со лба ручьем. Не сдержавшись, актер  чихает и, понимая, что таиться дальше бесполезно, встает, пробивая головой  стеклянную крышку саркофага. Народ безмолвствует, народ в столбняке. Но не надолго: «Ильич воскрес!» — крик многих глоток оглашает мавзолей. «Ильич, жить невыносимо! Водки нет! Что делать?!». Тот простирает руку в потолок: «Вперед, на Кремль!». И толпа послушно громит Кремль. Генералы, посланные на усмирение, в растерянности. Один переходит на сторону народа и возглавляет восстание. Другой идет на него танками. Да, рассказ был смешной, но кто бы мог предположить, что через несколько дней в Москву войдут реальные танки, вокруг Белого дома люди начнут строить баррикады, а стены «раскладушки» бывшего Совета экономической взаимопомощи испишут, как исписывали когда-то стены рейхстага: «Забил заряд я в тушку Пуго!», «Янаев, опохмелись!», «Павлов! Московские панки кладут на тебя!» и т.д.

На баррикадах читали и наш «Конец века». Мы свозили его туда пачками и раздавали не выспавшимся молодым людям с противогазными сумками через плечо. Рассказ о фантастическом мятеже в Москве оказался очень кстати. Жена пекла котлеты, и мы возили их защитникам Белого дома. Мой водитель Юра, ныне сотрудник ГББД, едва не открыл счет жертвам путча. На Кировской возле нынешнего «Макдональдса» рядом с нашими «Жигулями» встал под «красный» головной танк колонны, которая шла к Белому дому. Юра затеял перебранку с танкистом-казахом: «Ехай домой!» — кричал мой водила-грамотей. «Сам ехай!» — отвечал казах. Юра перешел на более удобный мат, но, услышав мат в ответ, прыснул из газового баллона в танковый люк. Нам очень повезло с ветром, он загнал газовое облако в кабину наших «жигулей». Просто повезло. Будь он в сторону танков, все бы кончилось печально, и, как минимум, этой книги бы не было. А так — прочихались и тронулись дальше по изрытому траками асфальту — в коммерческий банк «Бизнес» на Проспект мира, спасать наши деньги. Я вез два десятка платежек: чтобы не отдать свое честно заработанное пьянице Янаеву, деньги я переводил на сберкнижки друзей и родственников. В банке уже дежурили вооруженные офицеры, но они не вмешивались в работу операционисток. Ольга из банка шепнула заговорщицки: «Банк закрывают. Но ты не волнуйся, ваши деньги уйдут сегодня». Но мы рано радовались. После путча я приеду в банк и окажется, что со счета не ушло ни одной копейки. Победи путчисты, мы бы остались без куска хлеба…

Моя свадьба. 1984 год. Москва, Дом актера. После нашей с Ольгой свадьбой этот дом спалят.
Моя свадьба. 1984 год. Москва, Дом актера. После нашей с Ольгой свадьбы этот дом спалят.

Помню, что подумал, увидев танки: «Все, Ельцину хана». Противогазами танки не остановишь. Остановили. Сила духа победила броню танков. Потом уже не совсем трезвый народ гулял по городу. И как гулял! Вечером мы тянули тросы, накинув на шею железного Феликса. Поначалу толпа шла громить здание КГБ, но кто-то умело перевел ее внимание на памятник: «Вот он — главный символ! Палач! Скинуть его!». Не случись этого, людям в здании пришлось бы несладко. В окнах Лубянки свет не горел, но изредка в окнах покачивались занавески, из-за чего было понятно, что здание не пустует. Разгоряченной толпой умело руководили. Пошли громить ЦК КПСС. Разбили камнем вывеску, стали ломать двери. Кто-то крикнул: «Айда громить КГБ!». О ЦК тут же забыли, толпа пошла на Лубянку. На Лубянке переключились на памятник. Откуда-то появились тросы и верхолазы, в секунду оказавшиеся на плечах Дзержинского. Тросы тянули с азартом под «Дубинушку». Толпа была явно не в себе, ведь упади памятник, он задавил бы десятки людей. Опять кто-то с мегафоном стал звать Станкевича, чтобы тот пригнал кран. Толпа стала ждать кран и Станкевича. Пока ждали, пели песни, скандировали «Ельцин! Ельцин!». Памятник снимали с постамента в  лучах прожекторов, свистели, кричали, пели. А под утро, усталые, но довольные, потекли по улицам по домам — путч завершился, к власти пришел «наш» Ельцин.

Еще мы шагали по городу рядом с огромным — в десятки метров — трехцветным полотнищем. Как оказалось, новым государственным флагом России. Толпа таскала его по городу и все кричали «ура!», как на советских праздниках. Ощущение от нового флага было странным — трехцветные шевроны носили «белые», враги, а тут — новый флаг новой России. Годом или двумя позже наша подруга Лена сошьет флаг для партии Лимонова — в белом круге на красном фоне — черные серп и молот. Мы подшучивали над Лимоновым: «Справа молот, слева — серп. Это — наш советский герб. Хочешь — жни, а хочешь — куй, все равно получишь …». Лимонову эти шутки не нравились, он горячился и принимался на правах старшего нудно просвещать нас в стиле «у нас была великая эпоха». Лена создавала костюмы для сборной СССР по фигурному катанию, жила в полуразрушенном доме на Каланчевке у трех вокзалов, не желая выезжать к черту на рога в Бутово, за что ей регулярно отключали свет и воду. Одной ей жить в пустом подъезде было страшно и она впустила к себе гастролеров из Парижа — Лимонова и его жену Наташу Медведеву, певицу и писательницу. На Каланчевке в полуразрушенном доме родилось название газеты «Лимонка», которую Эдуард будет издавать многие годы, борясь за место в Госдуме. Думаю, причиной его ультра-революционности была обида — вернувшись в СССР, он, известный на Западе писатель, даже не получил в Москве квартиры. А с другой стороны, он же в Харькове родился, почему Москва? Видимо, Лимонова кольнуло то, как власти встречали Солженицына. Главный лимоновский оппонент получил в Троице-Лыкове и дом, и землю. Не за свои ли деньги, спрашивал я Эдуарда. Тот отвечал: «однозначно, не за свои».

Не знаю, с Лимоновым всегда было непросто. Он из тех, кому не угодишь, и добро не помнит вообще. В тюрьме написал книгу, посвятив мне, как его издателю, несколько страниц. Написал, что Никишин жил в шестикомнатной квартире и выставил его за двери через день, приревновав к своей молодой жене. Жил он у меня много дольше, комнат у меня всего три, сын пошел в школу, и места для гостя просто не было, хотя и нашлось. К жене я его ревновать не мог, т.к. Лимонов у нее кроме удивления не вызывал никаких чувств. Все из-за его гастрономических предпочтений. Любил Лимонов вареное мясо, но при этом покупал самое жирное, считая, что для мозга жир — лучшее топливо. И никогда его не мыл. Иногда в бульоне  плавала упаковочная бумага. Во время его готовки запах на нашей кухне стоял удушающий. Но это было меньшее зло. А так мы сидели вечерами на кухне, пили водку, и я слушал его рассказы о войне в Сербии, где он бывал много раз. Я хлопотал за него перед Леной с Каланчевки, перед Ольгой из журнала «Знамя», которая оставила Лимонову квартиру, уехав к мужу в Германию.

Лимонов почему-то пишет, что с него драли за жилье огромные деньги, но это, скорее всего, литературные образы, а не реальность. Мы всего его ценили как писателя, мирились с его вспыльчиво-обидчивым характером, а уж наживаться на брате-писателе никто и не думал. Лимонов ничего просто так не делает и не говорит. Раз пишет, что платил за жилье в Москве в 90−х, значит, так надо.

Последний раз мы виделись с Лимоновым в дни очередного путча, октября 1993 года. Я живу рядом с Останкинской башней, которую Лимонов штурмовал вечером 3 октября. Я побежал поглазеть, но по мне открыли огонь из автоматов и пулеметов, из-за чего пришлось уползать под защиту родных стен. Пока я проходил боевое крещение, на нашу кухню подтягивались те соседи, в чьи окна залетали пули. Так и встретили путч — за бутылкой и закуской, пьяно галдя и гадая, кто победит. У меня в шкафу хранили советские флаги с серпами и молотками; один — «Победителю социалистического соревнования», а другой — переходящее знамя ЦК КПСС. Мы мрачно шутили: пора вывешивать на балконе. О Ельцине не было слышно ни слова, и, казалось, город в руках макашевцев, шеф которых, провозгласив: «Ни мэров, ни пэров, ни херов!», послал людей в останкинскую мясорубку. Она началась вечером, а днем чуть было не попал в переплет и я. Я возвращался домой на «мазде» серебристого цвета, которую я купил в Германии. Обогнал на Проспекте мира грузовики с вооруженными людьми, размахивающими красными флагами. Те ехали штурмовать  телевидение, взяв мэрию на Калининском проспекте. Рядом с собственным домом на Королева я попал в «переплет» — слева по борту теснились толпы с красными флагами, а по левому — омоновцы со щитами. Между ними был узенький коридор, куда я и въехал, ничего не подозревая. И справа, и слева шли токи, чувствовалось напряжение. Ехал я и гадал: с какой стороны начнут бить — справа? слева? Моя стоянка была под Останкинской башней, но до нее я не доехал — не пустили автоматчики, заставив свернуть во дворы, где я на свое счастье и припарковался.

Все, что было на парковке, разобьют и разворуют гости Останкино. Видимо, так реализуется их зуд против «богачей». О том, что в рядах штурмовиков будет и Лимонов, я узнаю позже. В гости он не зашел, видимо, забыл мой адрес. Помню, как в начале 90−х он привел ко мне целый отряд омоновцев из Приднестровья. Все были вооружены холодным оружием. Один, выпив, подарит мне замечательный нож, объяснив, где кровосток и как ножом резать колючую проволоку. За столом развернется интересная дискуссия о знании языков. Лимонов расскажет, что знает английский и французский и спросит, какой язык знаю я. «Латышский», — отвечу я. «Пригодится, пленных допрашивать!» — эта шутка Лимонова всех повеселила. Кстати, советские флаги я вывез из Риги в 1992 году, постелив их под матрас, чтобы не нашли латыши-таможенники. Флаги мне передал муж моей сестры полковник ВВС (военно-воздушных сил, а не Britich Brodcasting) Александр Авдеев, который стоял первым в списках «нон-грата» Латвийского правительства по причине участия в путче 1991 года. В августе 1991 года его люди брали государственные учреждения Риги, выполняя приказ из Москвы. Когда путч закончился, Москва дала отбой: «всем возвращаться в казармы». А какие казармы, если и он, и другие офицеры жили в городе? Потом Александру пробьют тупым предметом голову неизвестные люди, а семью его и моей сестры вывезут за пределы Латвии. Так он окажется в Ленинграде.

Моя свадьба. 1984 год. Поздравления от художника Гены Сирина. Сейчас он живет в Америке и рисует иллюстрации для сказок Мадонны.
Моя свадьба. 1984 год. Поздравления от художника Гены Сирина.
Сейчас он живет в Америке и рисует иллюстрации для сказок Мадонны.

Откуда у меня взялась «мазда», кстати, первая иномарка в нашем районе? Даже у соседа-банкира, который в советское время служил офицером в КГБ, в перестроечное возглавлял крупный банк, были «Жигули». Покупка «мазды» была моей ошибкой. Уже через день с нее сняли боковые зеркала. Через два — вынули радиолу из кабины. Через неделю завернули, как юбку крышку багажника, пытаясь стащить запаску. Зато мой слесарь-кузовник, ремонтировавший до сей поры «жигули», стал самым известным в районе специалистом по ремонту иномарок. «Мазду» я купил во время моей первой в жизни поездки за границу по швейцарской визе, которой тогда почему-то щедро торговали. Тиражи книг, которые выпускало издательство «Конец века» были сумасшедшие, например, суммарный тираж двух книг В.Суворова «Освободитель» и  «Аквариум» достиг миллиона экземпляров. Чуть меньшие тиражи были у книг Э.Лимонова «У нас была великая эпоха», «Это я — Эдичка» и «Лимонов против Жириновского». Ежемесячно мы печатали по три книги и мы исправно рассылали их нашим дорогим подписчикам. Казалось, конца «прекрасной эпохе» не будет. Но не тут-то было, конец настал. И не по нашей вине, а по вине Ельцина, Кравчука и Шушкевича. Они собрались в Белоруссии и закрыли СССР. С этим актом завершилась счастливая жизнь «Конца века». Если раньше мы получали «возвраты» книг по форс-мажорным причинам — наводнения, пожары, смерть читателя, как писали на упаковке, то теперь вся страна превратилась в один большой форс-мажор. Подписчики отпадали как листья вместе с  республиками бывшего СССР. Первой отпала Прибалтика. Читать книги из Москвы стало дорого, прибалтам не хватало средств даже на самое необходимое. Потом — Армения и Азербайджан, они начали войну друг с другом. В Ереване, рассказывал мой друг, люди топили печки книгами, а детей своих он согревал в машине, включая печку. Потом ушли Казахстан и Средняя Азия. Русские люди, проживающие там, писали слезные письма, жалуясь, что у них отнимают право на родную речь. Одной из последних ушла Украина. Пересылка стоила дорого, но хитрые хохлы посылали в Москву своих людей, чтобы забрать книги. Мы даже думали создать в Киеве свое представительство, но деньги с подписки начали таять. Оставалась Россия, но и тут все было подвешено — власти подняли почтовые тарифы и мы все чаще и чаще оказывались «на бобах», работать в «ноль», чтобы  только выполнить свои обязательства. Никто из наших подписчиков, отдаю им должное, не подал на нас в суд. Звонков было много, сердитых, но не злобных. Книги, чтобы сэкономить на пересылке, мы слали с оказией, но проводники вагонов, почувствовав наживу, стали драть с нас три шкуры. На нас пугающе надвигался крах. Было жалко нас, но мы жалели и русских, проживающих в бывших советских республиках, особенно, Средней Азии. Они писали панические письма о том, что оказались в самом эпицентре махрового азиатского национализма, беспощадного и злобного. Им мы высылали книги в первую очередь. Бывало, что и опаздывали — тех, кому шли книги, уже не было в живых, русских стали убивать, как когда-то убивали на окраинах другой империи — Британской — англичан. Об этих случаях нам писали те, кто жил с ними по соседству, чувствуя себя как на пороховой бочке, вздрагивая от звонков в дверь, — без защиты и без надежд. Их судьбы много трагичнее вкладчиков всех этих «ммм», «властелин», «тибетов» и разного рода «автомобильных альянсов». Тонул огромный корабль под названием СССР, а с ним и мы, и наши читатели, лучшие  представители этой некогда огромной страны, золотой фонд, выбитый временем.

К предыдущей части | К оглавлению книги | К следующей части



 


К коллекционерам!
Обращение Александра Никишина


Водка Алконост
Моя коллекция торговых марок — Водка Алконост


Коньяк Готье
Моя коллекция торговых марок — Коньяк Готье


Музей подводного флота в Тушино
Музей подводного флота в Тушино
Виртуальная экскурсия!


Наполеон глазами русских
Наполеон глазами русских


Водка Арсеничъ
Моя коллекция торговых марок — Водка Арсеничъ


Наполеон и русские
Проект будущего музея «Наполеон и русские»
Виртуальная экскурсия!


Строим Народный музей Олимпиады-80!
Строим Народный музей Олимпиады-80!


Национальный музей Русской Водки
Национальный музей Русской Водки
Виртуальная экскурсия!


Инкубатор
А.Никишин "ИНКУБАТОР" повесть

2008-2012 © Александр Никишин
Любое использование материалов допускается только с согласия автора.
Создание сайта — beonweb